Белый и Чёрный

Белый и Чёрный

... Юная приятельница, с которой мы встретились после долгой разлуки, заговорила со мной о сэре Стивенсоне, с которым давно не виделись ни она, ни я. «Удивительно, - сказала моя юная приятельница, - он будто совершенно переменился. Прежде из одной моры старался сделать две, а теперь стал щедрым сверх всякой меры. Да и к людям этот благородный альв нынче относится иначе... Раньше при виде человека у него тотчас вытягивалось лицо, а недавно я видела, как он с широкой улыбкой раздавал людям гуманитарную помощь». «Люди меняются. Что уж говорить об альвах?» - был мой ответ. «Но эта перемена слишком резкая и слишком странная. Её трудно объяснить», - сказала моя юная приятельница. Видимо, это пробудило в ней какие-то воспоминания: она принялась вертеть бокал на столе. «Когда вы с ним виделись в последний раз?» Её вопрос невольно вызвал в моей памяти вечер нашей последней встречи с сэром Стивенсоном. ... По правде говоря, наши отношения с сэром Стивенсоном нельзя было назвать особенно тёплыми. Если выразиться точнее, мы были почти что смертельными врагами. Поэтому его приглашение на ужин немало меня удивило. На том ужине он изменил своему обычному выражению лица, словно весь мир задолжал ему три миллиона моры. С заботливостью, от которой было даже немного не по себе, он знакомил меня с каждым из деликатесов, которые подавали на стол его слуги, и предавался со мной воспоминаниям, будто пытался воскресить бесплотный сон о прошлом, которого никогда не было. После ужина он даже показал мне свой зал с коллекцией оружия, куда прежде не пускал ни одного гостя. Самый дорогой ему экспонат он вложил мне в руки, чтобы я мог в полной мере оценить его достоинства. По его словам, эта шпага когда-то принадлежала самой Стривоже, великой княгине вил. Вот тогда-то и произошла перемена. В тусклом желтоватом свете оружейного зала его тело забилось в судорогах, словно из одной тени пыталась родиться другая. Из горла Стивенсона вырвался нечленораздельный рык. «Ах, проклятье... Проклятье! Положи шпагу. Такой черни, как ты, нельзя к ней прикасаться...» Я наконец увидел Стивенсона, которого хорошо знал. Бессильный и измученный, он поведал мне о страданиях, которые начались после того, как он принял таинственное снадобье. «Тебе никогда не понять... - говорил он. - Меня тошнит от того, как моё другое я заискивает перед этой чернью и с подхалимской улыбкой привечает людишек!» Хотя в глубине души я считал, что Стивенсон изменился к лучшему. И всё же под конец его злобные слова вдруг превратились в мольбу: «Такова уж судьба. Теперь ты, мой смертельный враг, - единственный, на кого я могу надеяться. Я так долго не вынесу. В тот день, когда меня уже не останется, убей меня. Так ты меня спасёшь!» Я не ответил ему ни согласием, ни отказом. ... Вскоре после того, как мы с моей юной приятельницей закончили беседовать, ко мне подошёл дворецкий. Дворецкий, мой лучший друг, сообщил, что в дом доставили подарок. Это была та самая шпага. Шпага из коллекции сэра Стивенсона, некогда принадлежавшая великой княгине вил Стривоже. Возможно, этой шпагой несчастный Стивенсон пытался сообщить мне о своём последнем выборе. Он послал мне шпагу, и я прекрасно понимал, что это значит. Ведь все эти годы я был его единственным смертельным врагом и знал его лучше, чем кто бы то ни было. Итак, условленный день настал. Пора было найти того, кто возьмёт в руки эту шпагу.